Юрий Соловьёв

Из цикла ОРАКУЛЫ

***

Волчьего пастыря тихий свисток,

волчьего логова сумрак и тлен,

волчьей тропою лежит на восток

путь через белый и чёрный песок –

путь на закат выбираем взамен.

Пастыря ловчий в лесах заменил,

ставит силки и лелеет теперь

сонмы вернейших охотничьих сил.

Ловчий границы перекрестил –

заперт и быстрый, и медленный зверь.

Прочь от окраины лапы несут,

прочь не уйти по неверной звезде.

Скоро в округе терновник зажгут,

и заплутает во пламени плут, –

кто же спасается сам по себе?

Ловчий покличет – и выйдешь к нему,

тело оставив, как жаркий наряд.

Выйдешь послушно в кромешную тьму,

чтобы остаться во тьме одному –

там сердце молчит и глаза не глядят.

12-20.06.1999

***

Призрачные леса подступают под самые стены –

в сумерки, смыкаются в темноте,

пропуская лишь мёртвую звёздную дрожь,

шорох мыши в небесном мешке.

Кромешное видишь сквозь щель,

слышишь голос зелёного гостя, слова языка,

от которого кровь не рождает души.

Там, где книга сгорает в ветвях, а книга другая

под снесённою кровлей уснула в пыли стародавнего сна,

остываешь… Но не навсегда приключение смерти.

24.08.2000

***

Я разбил твою чашу о каменный столб,

кровь моя очистилась от тоски.

Я ни капли не пил с твоего лица,

но то, что в молчаньи случилось со мной –

отольётся тебе. Литейщик уже бредёт

вдоль болота, из-за реки еле виден.

Посох его запел, едва к земле прикоснулся,

подковы его звенят, как колокола,

созывая на панихиду приход.

Кажется, тебе полюбился зной?..

Вспомни, ни дня при тебе не настало,

только очень давно ты меня воровала из снов,

но с тех пор я молился на ночь.

Три года уже, как раскалённый клинок

соскоблил твой запах с левой моей руки.

Года не минет, как проступят на правой руке

добрые знаки, и буду я волен, и буду

видеть свет несравнимым с тобой.

Если не вообще –

несравненный свет…

29.10.2000

Памяти Ю.Н. Стефанова

I.

Когда, похожий на доспех, стальную руку

для верности он сунул в темноту

на переходе вечном, на мосту –

он превзошёл смертельную науку.

Но сны его сгорели на лету,

а времена не доверяли звуку

его шарниров. Плюнув на поруку

времён и снов, он миновал черту.

Он в западе всегдашнем изнемог,

когда востоком сделался итог

всех поисков угла и пропитанья,

преображённый засиял чертог

вокруг него, как стержень мирозданья,

и кто-то тихий полететь помог.

16.06. – 15.07.2001

II.

Он даже не посол – не нами послан

и не для нас. Он возвратился весь,

как долгий змей, в свою первообитель.

Ему не то что лучше, но привычней

в неописуемых краях бескрайних

(бескрайних, бесконечных, безупречных) –

не землях, нет. Молчанье навсегда

там утвердилось, словно атмосфера.

И он пойдёт, как мой отец, один

среди бесплотных сил, но будет знать,

что означают странные проделки

привратников – отец не знал об этом.

И вот он следует (пожалуй, прочен след –

бессчётные ступни в него ступали)…

Знакомцев, как у каждого из нас,

там больше у него. И вспомнит он,

что значит спрашивать, как должно вековать

за партой вечности – и получать оценки…

А между тем великий ветер ввысь

несёт его спелёнутую душу:

мытарств холмы, летейской переправы

желтеет отмель – высохла река,

и прочие четыре, и болото,

и луг, и прорва, и треклятый пёс –

теперь всё очевидно. И поток,

что уготован, как венец, творенью,

и чьи утопленники все мы понемногу…

Теперь ему знакома эта местность,

и самая правдивая из карт

преподана на первом же уроке.

15.07.2001

III.

Непоправимый свет над ним,

а он – как сигаретный дым

и ветер, и вода.

Кого же поминать худым,

когда по стебелькам седым

не отыскать следа?

Удержит что теперь его

вблизи земного «ничего»,

друзей, детей и жён?

Вот он, служитель одного

Единого, хлебнул всего –

и в небе отражён.

Сухой серебряной луной

он был меж нас, и сам собой

вернул свой ломкий мир

за цепь холмов, в ночной покой,

где вороватой простотой

пренебрежёт эфир.

3.07.2001

Возвращение Брана

Я рассыпался в прах, лишь коснулся земли –

ведь родина смертоносна. Мои корабли

песком упали на дно, корабли из ольхи.

Я на родине был всего-то досужей басней,

рассказом, сказкой, участью, что прекрасней

любой другой – и любой же другой злосчастней.

Ну, а если кто дожидался у вспухших вод

возвращения нашего, не умнее кажется тот

караульщика старых пней и гнилых болот.

Я рассыпался в прах, чтобы череп мой бедный служил

землякам талисманом, обителью тайных сил,

чтоб досужий ведьмак над моей головой ворожил –

тормошил её, кость натирал душистой смолой,

поливал вином, язык пробуждал немой, –

вдруг поведает череп, как правил страной?

Той, что легла за спиною ветра, стеною тьмы,

где войско моё обрело причал, жён и очаг, где мы

тосковали, в тумане почуяв родные дымы.

Женщина в тех краях душу мою прочла,

сохранив от судьбы и тленья слова и тела,

и в душу сама вошла, словно игла.

«Возвратиться нельзя, она говорила, земля сильна

и своё заберёт, ведь знает она одна

для чего вы тронулись в путь, отойдя ото сна».

Но теперь слова не слышны, берега во мгле,

и только невнятный шёпот ползёт по земле,

да в любые края вольно полететь золе…

31.10.2000 – 5.01.2005

Юрий Павлович Соловьёв (р. 1969). Поэт, прозаик, литературовед. Специалист по литературе «серебряного» века и русского зарубежья.
Окончил Литературный институт им. М. Горького. Кандидат филологических наук.

	г. Ивано-Франковск, Группа исследования основ изначальной традиции "Мезогея", Украина

Найти:

на:

narratif.narod.ru Narod.RU Яндексе